Я на каникулах в Дорогобуже.
Скачок из мегаполиса в ультрамаленький городок (население Дорогобужа составляет примерно 9000 человек) обычно дается мне непросто. В качестве защиты от инородной среды — без современного искусства в широком значении — во мне с силой активизируются исследовательские процессы.
Таким образом я конструирую систему отношений, где выступаю субъектом, а значит и носителем автономии и власти {исследователя}, а окружающая действительность объектом {исследования}, к которому приложена сила. Дистанция и неравенство, заложенные в этой субъектно-объектной конструкции, помогают снизить интенсивность взаимного влияния и сохранить за собой независимость, личную и профессиональную идентичность. Здесь я существую не с, а вне — в оберегающем статусе отчуждения.
Я всегда привожу из Дорогобужа новые результаты наблюдений: попытки выявить очаги культуры в маленьких городах, устройство их визуального языка и иногда заметки о речи. В этот раз я заметила, что мама часто употребляет слово «мол», которое указывает на чужую речь: «он, мол, пошел и сделал», то есть «он сказал, что пошел и сделал».
Для меня нет сложности в восприятии такой речи, потому что она с детства звучала в семье и в учебниках русской литературы, но сейчас мой язык преимущественно ориентирован на среду институционального искусства, который я намеренно развивала через слушание и чтение, когда переехала в Москву, полная решимости найти место среди кумиров (тогда подобная классификация еще служила для меня мотивирующей, но сейчас я ее не использую и избегаю).
Использование языка среды — процесс обратный разделению с ней. По этой причине я бы рекомендовала в качестве первых шагов в искусстве освоение его современного языка: выбор между «картины» и «работы» информативен для чуткого уха так же как между «мол» и «сказал».
Здесь же я хотела бы ввести фигуру челябинской художницы Лейсан Азаматовой: она, движимая переживаниями похожими на мои выше — встречей со средой с «нулевым художественным статусом» — открыла ЦСИ «Баймак», который представляет из себя систему связей знаний и чувствований, пространство вопросов и гипотез. У ЦСИ «Баймак» нет физического пространства, но есть деятельность и смысл. Сама Лейсан фактически и есть ЦСИ «Баймак» — первая и единственная институция в небольшом городе Башкортостана. Статус институции позволяет ЦСИ «Баймак» задавать норму, ценности и правила, которые в числе прочего касаются языка. Лейсан беспокоит вопрос приложения языка, порожденного европейской академической средой, к явлениям других, отличных от западных, локальностей. Перевод может оказаться причиной утраты содержания, карательной процедурой, но может ли он быть местом встречи и контакта? Рассказывая о ЦСИ «Баймак» и сопутствующих процессах Лейсан осмысленно употребляет конкретные слова и поправляет тех, кто пробует заменить их на терминологию PhD в области искусства. Мои записки от разговора с Лейсан остались в Москве, но я помню, что она настойчиво использовала слово «дружба», описывая форму (т.н. медиум) одного из художественных проектов.
Выбор в пользу альтернативы традиционной терминологии, которая прикидывается нейтральной и универсальной, можно встретить при чтении текстов, касающихся вопросов гендера, постугманизма, деколониальности, etc. У Одри Лорд встречается словосочетание «друг дружка», указывающее на отношения между женщинами, а не отношения вообще; Донна Харауэй пишет «мыслить вместе с животными, технологиями, средой», а не о них; Линда Тухивай Смит употребляет «исследовать с людьми и сообществами» вместо «людей и сообществ», подчеркивая реляционные принципы деколониальных методологий.
( Продолжение ниже )
