Бернини стоит Барберини.
На небольшой, но дельной выставке, посвященной отношениям знаменитого семейства с еще более знаменитым мастером, его автопортрет в 25 лет кокетливо и не без умысла повесили в одном зальчике прямо напротив знаменитого бюста его незаконной возлюбленной Костанцы Бонарелли (1614-1662). Я показывал его много лет в первой версии моего курса истории искусства, и вот, наконец, увидел снова в специфических выставочных условиях.
Костанца принадлежала к младшей линии Пикколомини, старого сиенского рода, заполучив что-то похожее на приданое, вышла замуж за Маттео Бонарелли, тот пошел подрабатывать у Бернини, который после 30 уже был на пике славы и творил великие дела в римских джунглях, в том числе в Сан Пьетро. Бернини, похоже, влюбился всерьез, изваял бюст, по качеству сопоставимый с тем, что он делал для Урбана VIII, а потом – для Людовика XIV. Но чудо бюста в его абсолютной свободе от всего парадного, этикетного.
Много писалось об интимности между Костанцей и художником, которую тот и воплотил в мраморе в 1632 году: поворот головы, растрепанные волосы, раскрытая на груди сорочка, открытый рот, с зубами и языком. Прям, говорят, никогда такого не бывало. Можно найти похожие черты интимности и у Рубенса в рисунках, и в некоторых римских бюстах, которые Бернини, конечно, хорошо знал, работая на тех, кто эти бюсты собирал. «Интимность» в поэтике барокко тоже часть этикета, художественный прием, вызов, который мастер бросает либо твердому камню, либо листу бумаги, либо стене.
Другое дело, что с бюстом Костанцы вышел шедевр, уникум, которому бесполезно искать аналоги даже у него самого. К тому же, единственная его работа, сделанная не на заказ: предполагаю, что вначале она была поводом, чтобы видеться с 18-летней девушкой наедине.
За этой красотой скрывается ужасно грустная история. Костанца изменяла как мужу, так и любовнику, причем с его же младшим братом Луиджи. Старший узнал, застал обоих, брата чуть не прибил прямо в базилике Св. Петра. Еще хуже – но одновременно следуя нравам эпохи барокко, он поступил с Костанцей: подосланный слуга рассек ей лицо бритвой. Красота либо моя, либо ничья – примерно это значил этот жест. Вмешалась мама обоих братьев, писала в курию, чтобы Джанлоренцо выслали на какое-то время.
Курия, в лице самого Урбана VIII, выразилась на века: «Редкий человек, возвышенный гений, рожденный по Божьему произволению, на славу Рима, чтобы нести свет в мир» (Huomo raro, ingegno sublime, e nato per disposizione divina, e per gloria di Roma a portar luce al secolo). С иными, как известно, накладно вздорить, выслали брата, а Костанцу посадили за прелюбодеяние. Вмешался Джанлоренцо: ее отпустили, видимо, уже со шрамом. Сам он в 1639-м женился на Катерине Тецио, нарожали детей, пожили потом в Париже, вернулись обратно. Бюст стоял в доме немым укором, и новоиспеченный муж отделался от него, подарив Джован Карло де Медичи, как раз приехавшим в Город, чтобы купить кардинальскую шляпу (весь этот пурпур кстати так и продают у Гамарелли. Костанцу поставили в Уффици рядом с микеланджеловским «Брутом» у того голова еще резче повернута. А потом они вместе ушли в Барджелло, но там разведены по разным этажам, что правильно.
Муж Костанцы, в этой истории единственный нормальный человек, принял жену обратно со всем ее барочным скандалом впридачу. Она стала неплохим арт-дилером, после смерти мужа от кого-то родила Катерину Олимпию, вывела ее в люди. Все в целом прошло нормально: и сама она, и противный скульптор с братом упокоились в базилике Санта Мария Маджоре.
Четыре года назад Уффици показали бюст среди фотографий лиц, облитых кислотой. Мне кажется, это очень интересный, поучительный, гуманистический жест крупного музея и его немецкого директора – Айке Шмидта. Сегодня довольно трудно влезть в шкуру человека, который как никто знал цену красоте и который эту же красоту уничтожает садистским жестом. Шедевр шедевром, а стоящая за ним горькая правда тоже должна присутствовать в нашем с вами взгляде на Красоту. Ну так мне думалось, когда я на это бюст смотрел с разных сторон.
