Сказка любит притворяться простодушной. Она входит в дом без стука – с печкой, лесом, серым волком, царевичем. Кажется, будто в ней всё держится на чуде, детском страхе и смутной многовековой памяти народа. Но в 1928 году Владимир Пропп сделал вещь по-настоящему дерзкую: в своей «Морфологии волшебной сказки» он показал, что сказка – это форма, а не наивность; порядок, а не россыпь чудес; конструкция, а не хаотичное вдохновение. Пропп разобрал механизм.
Его интересовало не то, кто именно действует, а то, что происходит; не то, каким кажется сказочный персонаж, а то, что он делает. Пропп показал, что за кажущимся разнообразием волшебных сказок скрывается удивительно жесткий порядок: запрет, нарушение, беда, отправление героя, встреча с дарителем, испытание, волшебное средство, борьба, возвращение, узнавание. Иными словами, сказка оказалась вполне дисциплинированной формой. Именно Пропп назвал ее устойчивые элементы функциями и впервые заговорил о ней с холодной точностью анатома.
Фактически Пропп лишал сказку удобного алиби – представления о ней как о чем-то стихийном, само собой выросшем. Оказалось, что чудо тоже подчиняется правилам, а волшебство имеет свой синтаксис. Сюжеты, которые кажутся неповторимыми, складываются из ограниченного числа заранее известных ходов.
«Морфология волшебной сказки» и сегодня звучит поразительно современно. Мы, конечно, живем уже не среди сказок, а среди нарративов, и о нашей доверчивости к сюжетам впору слагать новые легенды. Нам нравится думать, что нас убеждают идеи, фундаментальные ценности, неповторимые характеры, тогда как в действительности нас куда чаще убеждает композиция. Кино, реклама, медиа, биографии успеха – всюду жажда сюжета: беда, обещание, испытание, помощник, победа и признание. Меняются только костюмы и декорации. Пропп полезен именно тем, что помогает снять с истории тщательно наложенный грим. И тогда начинаешь видеть не то, чем история хочет казаться, а то, как именно она сделана.
«Морфология» – небольшая, строгая, почти сухая книга, за которой скрывается удивительная актуальность. Сказка превращается здесь в одну из главных моделей, по которым культура бесконечно сочиняет мир: кто герой, чего ему недостает, кто встанет на его пути, кто поможет и чем всё это кончится. И в конце концов выясняется, что человечество так легко и с таким удовольствием верит в истории потому, что почти любое «жили-были» говорит с нами голосом очень старой сказки.
