Такая история. Она лежит лицом к стене уже пять месяцев. Больше она ничего не делает, только лежит. Даже голову не поворачивает. Очень долго не принимала пищу. Даже делали капельницы с глюкозой и физраствором в какой-то момент. У нее есть две подруги и один сын. Когда-то еще болтушка и хохотушка, она много рассказывала мне про свою жизнь. А я очень любила ее слушать, потому что невероятно обаятельной была интонация. Всегда одинаковая, независимо от того, рассказывала она о страшных вещах, или о смешных. Как определить эту интонацию, не знаю. Всегда ироничная, всегда добродушная, всегда с юмором, всегда безо всякой жалости к себе. Ну вот, например, ее рассказ о том, как сложилась и разрушилась ее семейная жизнь. Поженились они с мужем по любви и доброму согласию. Никакого не имели наследства, все с нуля. Были оба жизнерадостеыми, ждали от жизни толтко хорошего. Он учился. Она работала, чтобы он учился. Он учился и работал одновременно, и они из своей маленькой комнаты в коммуналке довольно быстро сделали двухкомнатную квартиру. Он стал большим специалистом в своей области, а она хотела толтко одного — детей. И как можно больше. Он тоже очень хотел детей. Ей ни в чем не отказывал, но отдельно копил на рождение ребенка. Хотел, чтобы у него было все. Повторял много раз: хочу, чтобы у него было все. Потом родился долгожданный мальчик. Они не сразу поняли, что у него все не так, как у других детей.
Только в два года. Врачи, как тогда было принято, диагноза не произносили, но предупредили, что он не будет ни говорить, ни учиться, а посоветовали отдать его в детский дом и родить еще детей.
Мальчик и до этого кричал много, но теперь это стало почти постоянно. После похода к врачу муж замолчал. Когда произнесли слово "детский дом", мотнул головой так, что ударился головой об стену. На ее вопрос, будем ли еще рожать, ответил Хватит, попробовали уже. Молчание мужа стало теперь постоянным фоном их жизни. Оно мучало ее больше, чем крик ребенка. Еще он никогда на ребенка не смотрел. Все покупал, даже с излишком. Нанял няню ей в помощь. Но на ребенка не смотрел. В какой-то момент, не говоря ни слова, переехал в другую комнату. Спал там на узком диване. Так прожили еще несколько лет. Потом он исчез, не сказав ни слова. Каждый месяц она получала от него щедрые переводы, как она говорила, более, чем щедрые. Через несколько лет она узнала, что он умер. Она как-то очнулась, почувствовала страшную вину перед ребенком, к ней вернулась энергия в каком-то тройном размере. Каждый лень она чего-то для ребенка добивалась: бассейна, кружков, детского сада, школы, когда комиссия посылала его исключительно на домашнее обучение. Он действительно не разговаривал, по-прежнему много кричал. Но ей слова были не нужны, она читала по его лицу. Еще он умел ее обнять так, как даже муж не обнимал в пору любви. В фонде Антон тут рядом она было одной из самых активных, создавала родительский комитет, бесконечно придумывала какие-то общие события, праздники, помогала другим родителям. Жили они скудно, на три пенсии — за отца, по уходу и по инвалидности. Но она научилась шить, и потому выглядела, как первая модница в городе, даже несмотря на уже немолодой возраст. Научилась готовить вкусную еду "из говна и палок", как она говорила. Из-под земли откапывала удаленные работы. Мальчик был абсолютным центром ее души, и главным смыслом. Она считала, что помогая другим детям, она помогает и ему. Причем даже больше, если это не направленная помощь, а опосредованная. Мы не сразу поняли, что происходит, когда за сыном в центр стали приходить то одна, то другая из ее подруг. На вопросы где, отвечали — приболела. Мы не заметили, как она исчезла из родительского чата. Мы очнулись, когда мальчик очень резко регрессировал, потерял все с таким трудом обретенные в центре навыки, и опять начал кричать.
