Один из важных вопросов теории архитектуры — как рассказывать истории. Тут, конечно, всплывает более философский вопрос о том, что такое история вообще. Так или иначе, к какому лагерю историков вы бы ни принадлежали и как бы вы ни определяли историю, для рассказа вы должны будете выстроить события прошлого в определенную последовательность. Повествование, кажется, все еще остается главной формой письменного творчества, которое обнаруживает в необозримом и неупорядоченном хаосе прошлого смысл. Но повествование действует избирательно: дает голос одним и не дает — другим. Так убедительность нарративной формы достигается за счет сокрытия или игнорирования большого количества одних событий в пользу других. Оговорки в духе «я скажу об этом, но о многом я не скажу, потому что таковы границы моего исследования», а также попытка представить свой выбор как объективную хронику событий не могут защитить от постмодернистских и критических нападок на избирательность и идеологичность повествования.
Аристотель в своей «Поэтике» говорит, что повествование всегда имеет начало, середину и конец, причем «конец — это самое главное». Именно в завершении истории возникает мораль — история обретает ясность и читаемость. Но события сами по себе могут быть невидимы, цикличны, повторяться, не иметь осознаваемых временных границ. Так как же мы можем рассказывать истории, если их повествовательная форма с ее завершенностью и идеологичностью полностью отделена от реальности?
Как считает Дэвид Карр, нарративная форма все же не произвольна и автономна — она отражает форму нашего мышления и обитания. Мы рассказываем истории самим себе, чтобы напомнить и понять, кто мы такие и какими хотим быть: «мы живем свои жизни так, как если бы они были историями». Без нарратива невозможно понимание. Но понимание не обязательно должно быть ясным, завершенным, идеологическим. Истории можно рассказывать и по-другому.
Историк Уильям Кронон говорит, что для того, чтобы в бесконечном риторическом ландшафте сюжет работал, чтобы мы могли чему-то научиться, рассказывая себе истории, нужно провести различие между началом и концом. От первой точки отсчета до финала истории происходят положительные или отрицательные изменения. Если мы ищем повествовательную форму без завершения, можем ли мы увидеть событие в самом начале?
Как пишет Эдвард Саид, все зависит от выбранного в повествовании «начала», которое является открытым для понимания, а не безусловной, естественной, нулевой точкой отсчета для развертывания последующих событий. «Начало» в отличие от «истока», по Саиду, заведомо содержит в себе потерю. На практике это значит, что в истории возникают события и разворачиваются сцены, лишенные ясности. В литературе есть масса примеров работы такого приема, когда автор утаивает объяснение происходящего, а читатель принимает это отсутствие как должное и не слишком возмущается.
Но какое отношение литературные приемы «начала» имеют к архитектуре, скажете вы? Ричард Сеннет говорит, что архитектору есть чему поучиться у литератора, ведь тот не всегда принимает ту правду, «которая известна романисту: нельзя начать что-то значительное, разом создав полноту». В качестве архитектурного примера Сеннет приводит детские площадки авторства Альдо ван Эйка (к слову, их было более 700), где дети с радостью осваивают «неопределенные» пространства. Сеннет выбирает хороший пример — он присутствует, кажется, во всех его книгах. Но для архитектора узнать об этом примере станет проблемой, так как возникает иллюзия, что достаточно создать формы неопределенного назначения и пустить туда детей, или достаточно создать инфраструктуру-основание и призвать жителей к активному соучастию — и тут же можно уподобиться Джойсу, Флоберу или Кафке. Пожалуй, именно поэтому проекты Алехандро Аравены неинтересно смотреть. Нарративная форма, о которой говорит Саид (и Сеннет вслед за ним), так хитро устроена — она рассказывает историю, не рассказывая ее, создает смысл в самом начале, не создавая полноты финала.
