После секса обычно не хватало сил на разговоры. Немое недоверие царит в помещении. Два самых главных лжеца в Пенаконии слишком долго делят один диван. Вне Мира Грёз можно было обрести уединение ото всех. Номер был заперт изнутри, не давая персоналу войти для проверки. Хоть все их взаимоотношения строятся на противостоянии друг другу, что-то иногда сближает: это желание тел быть ближе с кем-то запретным. Старший был погружен в табачный дым от сигарет, что уже не раздражало Сандея. Наоборот, он привык к такой стороне; привык чувствовать себя свободнее с этим человек в четырех стенах. Рука ангела обвивала чужую голую грудь, поглаживая напряженные мышцы. Любви в этом не было. Заботы? Тем более.
Галлагхер пару минут сидел в телефоне, игнорируя действия другого, пока не отвернулся к своему «лживому ангелу». Говорить не хотелось.
—Пора возвращаться.
—Сперва оденемся.
Ответом последовал томный и навязчиво долгий вздох. Старый пес подхватил Воскресенье на руки. Свобода закончилась. Ощущение безопасности мгновенно сменилось страхом и еще большим недоверием.
—Галла- отпусти меня!
Но в ответ—молчание. Колкое и мерзкое молчание, столь характерное ему. Поток негодующих мыслей, словно морская волна, разбился о сильный удар по чаше. Легкое головокружение не сразу дало понять, что происходит.
Знакомая жидкость обжигала горло, подавляя крик. Теплая субстанция протекала в рот, легкие как будто горели. Это же не была мемория, верно? Мозг тщетно пытался соображать, мысли путались. Вырваться из хватки Галлагхера было невозможно. Чужие пальцы давят на основание шеи, заставляя тело вздрагивать и глотать больше непонятной жидкости. Сандей жалобно впился в чужие запястья, но жидкость не дает их почувствовать. На ощупь какая-то шершавая поверхность, не похожая на человеческую плоть.
Он уже потерял его силуэт в мыльной пустоте. Гортань сжимается в паническом спазме. Сопротивление стало бессмысленным. Глаза уставали бороться и всматриваться в мир сверху. Он пытался вытолкнуть слезы, но они предательски застряли где-то внутри организма. Хотелось вырвать собственные легкие от боли. В ушах лишь сирена собственного организма. Казалось, сердцебиение играет прямо в ушах. Наружу поднимались мерцающие пузырьки. Такое чувство, будто они опускаются вниз. Сил понимать не осталось.
Организм начал выключаться, неконтролируемое расслабление мышц наполнило тело. Это конец? Реальность окончательно изменилась, мерцающие цвета перестали сливаться в единую картину. Один хаос. В последние мгновение в нос ударил едкий запах алкоголя в перемешку со старым железом—когда-то мерзкий, но к которому он так привык. Чужие холодные кольца шпарят шею. Боль внутри перестала мучить; она притягивала своим скорым концом. Приятное чувство поглаживаний по шее странно успокаивало его. Теплая жидкость сменилась холодной, но больше не было страшно. Вязкое оцепенение не вызывало отторжения. Хватка на горле, уже не важно чья, казалась ласковой и нужной. В эту секунду перестали существовать и Семья, и Порядок, и Гармония.
