Ярким примером является NFT на уникальное цифровое произведение искусства, который функционирует в обороте как объект коллекционирования, а не как право требовать его предоставления от эмитента [2, c. 112].
2. Правовые проблемы квалификации и теоретическое наследие Б.И. Пугинского
Попытки «встроить» цифровые активы в существующие правовые рамки сталкиваются с непреодолимыми трудностями. Квалификация в качестве вещи исключается из-за дематериализованной природы. Квалификация в качестве результата интеллектуальной деятельности неприменима, так как токен сам по себе не является произведением, а представляет собой запись в реестре. Квалификация в качестве имущественного права, будучи наиболее распространенной, не отражает вещно-правовой природы непосредственного контроля и владения.
Преодолеть эти догматические ограничения позволяет обращение к научным взглядам Б.И. Пугинского.
Во-первых, это его функциональный подход к объектам гражданских прав. Пугинский выступал против абсолютизации классификаций и подчеркивал, что право должно адекватно отражать экономический и имущественный оборот. Он рассматривал гражданское право как динамичную систему, призванную обслуживать реальные общественные отношения. С этой точки зрения, если уникальный цифровой актив выполняет в обороте функцию индивидуально-определенного имущества (его покупают, продают, им владеют), то право обязано выработать для него адекватный правовой режим, а не отрицать его существование из-за отсутствия материального воплощения. Этот подход является методологической основой для введения новой категории sui generis.
Во-вторых, ключевое значение имеет критика Пугинским концепции «права на право». Он настаивал на том, что объектом субъективного гражданского права является всегда конкретное, непосредственно контролируемое благо, а не правоотношение как таковое. Эта идея имеет прямое отношение к разграничению «цифровых вещей» и «цифровых прав». «Цифровое право» в терминологии ГК РФ – это по сути обязательственное право, выраженное в цифровой форме. «Цифровая вещь» – это не право требования к кому-либо, а уникальный цифровой объект, над которым лицо осуществляет непосредственный контроль. Таким образом, концепция «цифровой вещи» в большей степени соответствует взглядам Пугинского, так как признает объектом именно цифровое благо, а не право на него.
*В-третьих, Пугинский выделял ключевые признаки вещи, позволяющие ей участвовать в обороте: индивидуальную определенность и оборотоспособность. «Цифровые вещи» в полной мере обладают этими признаками: их уникальность обеспечивается технологией блокчейн, а оборотоспособность – возможностью прямого перевода между кошельками. Следовательно, они обладают классическими признаками, позволяющими рассматривать их как объекты, аналогичные вещам в гражданском обороте.
3. Перспективы законодательного регулирования и заключение
Правовая неопределенность в данной сфере приводит к реальным проблемам, что подтверждается судебной практикой. Так, при банкротстве физических лиц суды сталкиваются с трудностями при включении криптовалют в конкурсную массу (Дело Царькова). Отсутствие правового режима затрудняет защиту владения, например, при хищении приватного ключа.
В качестве решения предлагается распространение вещно-правового режима по аналогии на «цифровые вещи», в частности, механизмов виндикационной и негаторной защиты. Однако это паллиатив. Системное решение заключается во введении в Гражданский кодекс РФ отдельной главы, посвященной «цифровому имуществу», с закреплением понятия, признаков и особых способов защиты.
Заключение
Цифровая трансформация требует адекватного и своевременного юридического ответа. Концепция «цифровых вещей» представляется логичным и перспективным направлением развития гражданского права. Как показал анализ, теоретические построения Б.И. Пугинского, основанные на функциональном и системном подходе, не только не противоречат этой концепции, но и предоставляют для нее солидное научное обоснование.
