Случайно проснулся в 06:00.
Маялся, пока в запрещённой соцсети не услышал, как режиссёр Майя Гитер поёт под гитару стихотворение Аронзона — всего три дня назад говорили с ней про Леонида.
Майя спела первые два четверостишья:
Посвящено Э. Н.
Баюкайте под сердцем вашу дочь,
придумывайте царственное имя,
когда во мне, как очередью, ночь
всё тянется каналами глухими.
Мне вас любить, искать вас наугад
и новую приветствовать утрату;
на каждый след ваш листья прилетят
и припадут к пустому отпечатку.
И станет ночь бряцанием садов.
Душа, устав от шёпота и версий,
легко уснёт, ворочаясь под сердцем.
Но буду я, как ранее, готов
опять любить, искать вас наугад,
ложась, как ветвь, на острие оград.
Потом всё утро читал Аронзона и про Аронзона. Пытался найти, кто же эта Э. Н., а наткнулся на семинары Елены Шварц о поэзии 60–70-х годов. Она очень точно говорит о времени и пространстве его текстов:
«…Аронзон, наверно, первый такой поэт школы, которую я бы назвала “ленинградской метафизической школой”. Как есть, например, английская метафизическая школа, так есть и ленинградская, она же петербургская, и к ней принадлежит, конечно, Аронзон, и ранний Бродский, и Виктор Кривулин, Александр Миронов, Сергей Стратановский и ваша покорная слуга. В совокупности стихи Аронзона представляют собой как бы мистерию в средневековом духе. Герой там как бы разорван между любовью и смертью, иногда путает эти два понятия. Между раем и адом — эти два понятия он тоже путает. И вся эта мистерия развивается не в каком-то абстрактном пространстве, а в Ленинграде 60-х годов, при такой глухой советской власти, в пригородах этого города… И сама мистерия, собственно, в некоторой степени разорвана: это только фрагменты мистерии. Он умер очень молодым и, может быть, просто не успел дополнить всю эту картину в полноте. Но все эти фрагменты проникнуты таким могучим райским блаженством. Как будто живя на земле, он в то же время живёт где-то в раю или в каком-то ином блаженном измерении…»
Поэт Виктория Андреева говорит похоже:
«…Аронзон оставался поэтом внутреннего уединения, погружённым в созерцание “пейзажей своей души”. В его стихах — как, впрочем, и в чертах его лица — всегда чувствовался отзвук “зазеркалья”, того смещённого мира, который мучительно тревожил поэта».
Я всегда ощущал его через поэзию как человека, жившего одновременно в физическом мире и в своём чувственном, метафизическом мире-пейзаже. Аронзон незаслуженно малоизвестен. Если еще не читали, горячо рекомендую: возможно, он ранит и вас.
На фото Аронзон нарисовал сам себя.
