К вечному миру
Когда мы только поселились здесь, разбили палатки,
ещё не обсохшие после погони, лба льном не промокнув,
я была строгой и светлой, как молодой врач,
как лед, примером прочим для мытья посуды,
но от гостьи гостеприимицу отделяет пара недель,
и вот мы уже за диваном, сестры
викторианской чумы, прячемся света, пока мир зарастает
горшками с мертвыми растениями, подобно балкону.
Ночью в широком окне видно окно напротив:
калейдоскоп без разноцветных стекляшек, голые зеркала
привокзального помещения. И небо. Должно же быть что-то еще,
кроме — потерять и грустить, либо приобрести и радоваться,
что-то типа — сноси пару железных ботинок,
и будешь обут; возьми еще посох железный,
и у тебя не останется ни одного.
Да, я верю в вечный мир, мир вечный,
мир сгущеного воздуха и углеподобного пламени,
в котором никто не голоден, кроме как от любви или смеха.
Стоики, пишет Плутарх, ставят фингал Луне,
на Юпитере, пишет, истина распускается, как цветок миндаля,
иногда позднее, но никогда вопреки; там зрителей кормят
гастритным «Супер-контиком», там их пьянят
капучино Амаретто из космического аппарата.
Но и там — как, например, себя должен чувствовать тот писец,
по доносу которого на последнем вселенском соборе
в ереси обвинили автора книги (я нашла ее
здесь на ночной барахолке, пока в доме проветривали),
утверждавшего, что нужно верить в спасение всех,
но при этом ни в коем случае нельзя быть уверенными,
спасение кем и спасение от чего?
