Ремарк вызвал самые разные эмоции по ходу чтения. Понимаю, что упустила то время, когда его надо было читать. В юности, думаю, была бы в восторге. Не скажу про восторг, но было интересно.
Первая эмоция – я не могла отделаться от ощущения странности того мира, который он описывал. Всё-таки ему прекрасно удалась безнадёга Германии между войнами. Но я, читая о немцах, всё время думала: вот они через десять с небольшим придут убивать наш народ… И всё пыталась разглядеть за описаниями – этих немцев, которые придут. Но не могла их увидеть. Наверное, чтобы их увидеть такими, какие они пришли, надо читать советскую прозу о Великой Отечественной.
Но фашистская волна уж предвидится Ремарком: человек, который ходит на «собрания» и называет русских азиатами и свиньями; случайная пуля, которую словил Ленц, ну и такие приметы времени, тотальная потеря смысла всего, стеклянные глаза, бесконечные аукционы разорившихся.
И всё-таки у Ремарка в центре повествования – совсем другие немцы. Общечеловеческие. Которые много веков созидали культуру. Недаром один из героев Фердинанд постоянно выдаёт нечто эпохальное. Большие симпатии от меня Готфриду Ленцу с его неподражаемым юмором и харизмой. Мне понравился писательский ход, как Ремарк предвосхищает его смерть: астролог предсказывает, что Ленц проживёт восемьдесят лет. И тут же, на соседней странице, он падает от пули. Как бывает в жизни? Стоит сказать: я этого никогда не сделаю – жди! Стоит сказать: всё, больше – никогда! И – ха-ха. У судьбы тоже есть чувство юмора...
Удивила меня теплота по отношению к русским, которая есть в книге. Ремарк говорит о русских с большим нежным чувством. Это было очень приятно. Так трогательно.
Вторая эмоция – это дикое раздражение на отношения главного героя Робби и его возлюбленной Пат. Такую романтику я не люблю совсем: когда после нас хоть потоп, вот у нас есть эти три-пять-сто дней, когда мы будем вместе, а потом… Причём это ещё до того, как он узнал о её болезни. Это всё обставляется очень романтично, и слова говорятся вот такие, которые, как мне каждый раз казалось, я уже где-то слышала. Говоря современным языком, Ремарк выдаёт базу. Когда становится очевидно, что Пат неизлечимо больна, их отношения приобретают, наконец, какую-то законченность – в прямом смысле: конец близок. И тогда диалог Робби и Пат, слова, которые он говорил ей раньше, становятся эфемерными, относящимися к той их «нелюбви», когда они боялись признаться друг другу в настоящем чувстве:
– А кто же ты?
– Так, ни то, ни сё. Некий фрагмент...
– А это самое лучшее, – сказал я. – Это возбуждает фантазию. Таких женщин любят вечно. Женщины определённо-законченные быстро надоедают. Цельно-совершенные тоже. Фрагменты — никогда.
В конце же они не могут говорить ни о чём другом, кроме любви. И это как раз очень понятно; и грустный финал примиряет меня с книгой в целом.
И в заключение, как я люблю, немного цитат:
Ленц утверждал, что «Карл» воспитывает людей. Он учит их почтительному отношению к творческому началу, всегда скрывающемуся за невзрачной оболочкой.
Автомобили, мой мальчик, покупают не для того, чтобы вложить деньги. Их покупают, чтобы деньги выложить.
Ром вне измерений вкуса. Ведь это не просто напиток, это скорее друг. Друг, с которым легко. Он изменяет мир.
Русские к непредвиденным случаям привычны.
– Кроме того, детка, свихнуться во время гонок – это не позор. А, Пат?
– Свихнуться никогда не позор.
– Ты так хорошо смеёшься,– восхищённо сказал он, – вот за это люблю. А я чаще грущу, это мой недостаток.
– И мой тоже, – сказал Ленц, – оттого-то я и смеюсь.
Если уж не смеяться над двадцатым веком, то надо всем застрелиться. Но и долго над ним не посмеёшься. Он таков, что впору бы выть.
