Израилевы муки или история одной ночи
Смотри, Иаков – в дымке скал
ветвистой горною тропою
Исав ведёт свои войска
чинить расправу над тобою.
Клочок пещерного огня
дрожит над прутьями сухими,
как жизнь твоя, как смерть твоя,
как то, что прячется за ними.
Ничьи тяжёлые шаги
твоё не задевают платье.
За наши мысли и грехи
мы кое-чем страшнее платим.
Закат. Иаков у костра
один, и свет холодный брезжит.
Ни Бог, ни сын, ни мстивый брат,
никто его в цепи не держит.
Чуть слышно движется вода
внизу, по глинистым лощинам.
Без жён, потомства и скота
он ждёт один своей кончины.
«Не покидай меня, душа,
пока звезда в угасшем небе
дрожит, и плоть, едва дыша,
живёт под ней, поджав колени».
В долине ночь. Того гляди,
душа осунется, заплакав.
Кого нам должно превзойти,
себя ли, Бога ли, Иаков?
Земной костёр твоих страстей
ещё горит, как узник мрачный,
душа твоя не ждёт гостей,
живым ты, мёртвым будь, тем паче.
Но всё ещё журчит вода
на близлежащем горном склоне.
Так, «одиНОЧество» всегда
имеет «ночь» в своей основе.
Чей образ мается в ночи,
не подавая верных знаков,
кто здесь так пристально молчит?
Никто. Ты одинок, Иаков.
Уж ночь соткала небеса
несокрушимой звёздной нитью.
Одни твои, твои глаза
всю эту тьму, весь ужас видят.
Но вдруг пред обликом твоим,
колени суетно поджавшим,
встаёт небесный херувим,
дабы схлестнуться в рукопашной
с тобой, поверженным, и ты,
с молитвой тотчас же покончив,
бьёшь первым. Всплеск речной воды
скрывает вопли среди ночи.
И кровь струится вдоль бедра,
и херувим, расправив крылья,
сидит у рваного костра
и скалит зубы от бессилья.
Но вот стихает треск огня,
и слышится в округе только
глухое: «Отпусти меня,
Иаков. Хватит с нас, довольно.
Прощай, до встречи, визави,
расход, свершилось, жребий брошен».
«Не отпущу. Благослови».
«Чем грезил ты, что делал в прошлом?»
Уж пало небо за овраг.
И спят войска на остром щебне.
Ещё мгновенье – враг и враг
идут в обнимку по ущелью.
«Прощай, Иаков». «Не прощу».
«Судьба щадит лауреата.
Я полетел». «Не отпущу!»
«Иаков, ты боишься брата?»
«Я был преградой для него,
но стал себе теперь преградой.
Он будет здесь числа сего».
«Себя страшись. Себя, не брата».
«Нет, я кончины не боюсь,
любви и бедности, тем паче.
Я сам с собой, Господь, борюсь,
но только зря усилья трачу».
Вот проигравший схватку Бог,
вот человек, что у оврага
боролся с ним и превозмог,
но всё равно просил и плакал.
Надсадный рёв в твоей груди
о том неистово глаголет,
что тот, кого ты победил,
в твоих слезах ладони моет.
Бежит по местности вода,
пылает зарево рассвета,
«поБЕДА» – это, как «беда».
Беда, по-своему – победа.
Победа в камне и реке,
в опустошённом небосводе,
в поблекшем поутру костре,
в пещере, в Господе, в свободе.
«Смотри на горнюю зарю –
дары лежат в её подножьи.
Я имя новое дарю
тебе за суд над телом Божьим».
Войска плетутся позади,
витает в воздухе прощенье.
«Пора, Израиль, отпусти».
Рассвет крадётся вглубь ущелья.
Так всё ж, так всё ж ты жил не зря,
ты что-то, верно, нам оставил.
Так, «зря» на слух – почти «ЗаРЯ»,
уж не её ли, а, Израиль?
Но новым сумраком богат
его, Израилев, рассудок.
Ни Бог, ни сын, ни мстивый брат –
весь род его рыдает в муках.
Зловещий рок стоит над ним,
и скорбь – в продолговатых лицах.
Теперь мы меньше, чем одни,
нам не с кем на Земле проститься.
Немая скорбь – ей нет конца,
снедает души, уж не вы ли
дерзили братьям и отцам?
Не вы ли жизни им сгубили?
Но в том беда и благодать,
что нам безруким, близоруким
самим детей своих купать
и видеть их земные муки,
что в мире злобы и потерь
есть тот, кто за тебя в ответе.
Мы все, мы все, мы все теперь
его, Израилевы, дети.
2016
