10 мая 1926-го вышел на экраны фильм Козинцева и Трауберга "Шинель". Я попросил рассказать о нем киножурналиста Максима Гревцева, автора канала
https://t.me/vasya_rogov_kinemo. Вот его текст:
У массового отечественного зрителя установилось странноватое представление о том, что тандем Григория Козинцева и Леонида Трауберга — это такой коллективный очарованный странник, представленный в двух лицах комбинат по производству партийно правильного советского кино. Понятно, откуда это взялось: все же трилогия о Максиме была и остается одной из пиковых точек пролетарского кинопроизводства: четкая, как рубанком срезанная, красная форма, товарищи, баррикады, станки. Словом, бодрейшая классовая борьба, на поверку оказавшаяся для советского человека доходчивее и роднее экспериментов Сергея Эйзенштейна и Дзиги Вертова. На Максиме Козинцев и Трауберг не просто влетели в авангард ленинградской сцены, они успешно в ней закрепились в звании заочных классиков, пережили войну и малокартинье, сказали свое веское в Оттепели. Немногие режиссеры-пионеры оказались столь энергичны и жизнеспособны.
Тем временем, пролетарского в них обоих было не то что мало — поскобли верхушку, окажется, что не было вообще. Сын одесского журналиста Лейзер Троуберг учился в Ришельевской гимназии (там же учились Юрий Олеша, Леонид Гроссман, Михаил Врубель) и с детства пожирал глазами иностранное кино; не с потолка написал главную русскоязычную биографию Дэвида Гриффита. Гриша Козинцов (именно такую фамилию носил при рождении) вышел из семьи блестящего медика и автора первейших в дореволюционной России учебников по гигиене — учил страну не бояться мыла. Жизнь их обоих интересно развернула, столкнула лбами на сцене эксцентрического театра (будущий ФЭКС). Что объединяло одессита и киевлянина в новой стране, где все подвергалось ревизии? Разве что запойная зависимость от классической культуры. Старое не отменялось, оно с успехом подпитывало новое, как «Стачка» и «Броненосец Потемкин» питались от масок комедии дель арте. «Шинель» Козинцева и Трауберга, с одной стороны, была очевидным поворотом к зрителю после череды легкомысленных аттракционов. С другой, глубоко прорастала в мировую моду на депрессивных маленьких людей, которые в России уже давно стали каноном, в Европе и Америке же только поднимали голову, отряхивая пыль и пепел мировой войны.
Символично, что «Шинель» вышла за два года позже культового «Последнего человека» Фридриха Мурнау и на год раньше дебютного романа Уильяма Фолкнера «Солдатская награда» — мир был пронизан несчастьем. В унисон этому глобальному сдвигу Козинцев-Трауберг и сценарист Юрий Тынянов, очевидно все понимавшие, умножают смешную скорбь оригинальной «Шинели» социальным брожением по «Невскому проспекту»: два самостоятельных произведения Гоголя сцепились вместе, изобразив Акакия Акакиевича (Андрей Костричкин) не только в своей природной слабости, но и в оптике восхитительно гниющего столичного общества. Куда ни плюнь — везде трусость и обман, и только хорошая одёжка на зиму способна согреть душу. «Шинель» в этой оптике лишилась даже своего сказочного финала о призраке-ресентименте: привидение — это тоже своего рода чудо, а в чудеса герои той «Шинели» уже слабо верили.
