А не взять ли мне вина
да прогуляться в сквер?
Вдохнуть бы лес мне
сквозь виноград.
Как на оцеплённой улице
нелепо дожидаться светофора,
так и я подлетел с постели.
Я проснулся от того, что сплю.
Чуть позже я бы проснулся от того, что блюю.
Марк Шагал, а я буксовал.
Чуть-чуть сойти с ума –
это обязательно,
чтоб видеть всё, как есть.
Десять лет назад мне казалось:
“ну что к этому можно ещё добавить?”
А сегодня, в спустя,
я думаю,
что всю дорогу молчал.
Невский пахнет кислым.
Прочёл его новьё.
Ну, блять, хорошо, но такое было,
потом ещё раз было и было даже через “блять”.
Кто-то велик, а вы –
едва ли реликтовый.
Осталось мне забрюзжать,
и всё рассыпется навсегда.
И самое совершенное стихотворение,
разумеется,
это ненаписанное или утраченное,
вокруг которого хочется сесть тесней,
потому что источник звука — глаза.
А я в лесу сейчас,
куда ехал с запотевшим стеклом,
и мне здесь не с кем выпить.
И это прекрасно.
Тут паутина в лучах.
И я слал маме фотографии.
А с кем мы соревнуемся?
С нейросетью?
Раньше были только дети аутисты.
Но даже их нам никогда не переплюнуть,
ведь они сотворяют мир из ничего.
Теперь мало прыгнуть выше головы своей.
Теперь надо прыгать выше головы того,
кто прыгнул выше головы своей.
Запишу себе в достоинства: видел белку на Елагином острове и влюбленных в одинаковых футболках,
как будто и без этого не ясно.
У него такой голос,
будто говорят по радио.
А у неё причёска из 85-го.
Спирт останавливает брожение.
Но не моё.
Наши стихи — это как спирт,
который производят дрожжи.
Когда его слишком много —
он убивает автора.
Без них нельзя,
и с ними никак.
Всё равно, что те влюблённые.
Какие-нибудь обыкновенные
десять лет делают из нас
и-го-го или ого-го.
Я пытался повторять
за умнейшими мужами
мира сего.
Теперь мозги —
хоть выжимай.
Весь оставшийся путь —
это дорога вспять,
и успех —
это если успеем к старту.
Не всем дано в науку.
Кому-то и в скуку.
Весь трюк — в отсутствии трюка.
А ведь был бы я, всё-таки,
без избыточных ответвлений,
как фильм нулевых
без стриптиз-клуба.
Мы подбираем мастерски',
а когда подбирают уже нас —
то убегаем, матеря,
или обмякаем
в лоне руки.
Бывалые и тёртые
уже не так решительно произносят –
“ну ты-то ещё молод”.
Со словами классика на устах о том,
можно ли человеку однажды ошибиться,
я взял осетинский рислинг.
Молодчина Бобик, защищай хозяйку,
проверь прописку.
Что за дивное чувство,
когда из планов на день —
лишь найти лавочку поживописней.
Теперь я знаю,
уже постфактум
(благо, что она меж сосен),
что допишу на ней
и на ней же и расплачусь.
В чём преимущество стихов над прозой?
Говно-вопрос.
Лишь в том, что мы кровопролитно
и зубоскально
настаиваем на их поэтичности.
А видим по-настоящему
мы только впервые
или зная наверняка,
что это самый-самый
последний раз.
Здесь кое-где рифма,
но не обманитесь,
она здесь только потому,
что язык в мозолях,
а текст в общем-то о том,
что мне надо как-то дальше жить.
А вода отступила
метров на' сто.
Я шёл, как по морю пешком.
Удивительно.
И в равной мере
с отступающей хандрой
с нервическим смешком.
С мешком,
в котором пузырятся яства.
Загодя я их слегка залив,
теперь отсматривал глаза в залив,
как засвеченную плёнку.
Так искренне завидуя ребёнку,
что по подгузник в тине.
Спроси себя,
а был ли ты когда-либо счастливей?
Мы будем счастливы
под землёй или на небесах
и никогда на, собственно, земле.
Смотрю с пляжа,
на котором острова из воды.
Как странно.
А между ними косы
из следов копыт.
По долгу духа был бы следопыт,
сказал бы, что иду наперерез.
Как время, что остановилось тут,
но очевидно,
что и зарождалось здесь.
На мысль, даже не от слова,
о ткани времени в таких местах, будто бы появляется во всём пространстве улыбка снисхождения.
Кто побывал на заре времён –
озарён, но клеймён.
Мы здесь гостим случайно,
слова тем более —
тут ни к чему.
А чем дольше день,
тем дольше стихотворение.
А садятся самолёты на этот дом?
Уже немного не к селу.
Я хотел подойти к маленькой девочке
и сказать ей,
что когда она вырастет,
то будет очень красивой.
