И Всевышнее со мной давно уже не говорит.
Тут, в мутной воде, ко мне только всякая дрянь липнет.
И по ночам дрянь лечит мою голову и сношает мысли,
говорит мне милые слова, но голос её — у меня во рту, с мерзким дохлым вкусом.
О том говорит, как псы в людей превращаются
и как птицы вьют гнёзда в волосах,
поэтому отрезать мне их нельзя.
И незнакомыми глазами паскуда смотрит,
и думает — не узнаю её.
А я её — с первой крови на школьной блузке,
а я её — с первой посыпавшейся штукатурки,
с холодного пота посреди ночи,
и с того самого гула в голове, и воя, и как красным заливало глаза, и как в глотке жгло от спирта,
помню.
И многовато грязи у меня под ногтями, там явно уже не моя плоть и кровь, вот поэтому нечего мне делать там, среди хороших.
Пусть за плечами там что-то кошмарится.
Моё кошмарами не впервой кормится, аж слюни текут.
Уважаемые никакие не люди, каково вам есть и пить со стола, по которому босыми ногами ходит зарезанное, от ужаса поседевшее и обеззвученное, ни за какие грехи?
Как вашим пальчикам? Удобно держать столовые приборы, салфетки? Не скользят ли они от вашего мясного воодушевления?
А покажите мне свои бордовые зубы, только смотрите, чтобы лицо не потрескалось.
Рычание, стенания, разрушительный хохот.
Мне приятно говорить с вами на одном языке.
Хотелось бы тоже вам полюбиться, прийтись по вкусу.
Особенно когда вижу, как за вашими глазами вы уже бы содрали с меня белую кожу, не сомневайтесь, я разделяю ваше вожделение.
Мне совсем не противно
есть всё сырым и запивать прокисшим.
