Жак Деррида. «Сложно поднять архив, стоящий за словом архив»
Понятие архива хранит в себе память о слове ἄρχω. Но, вдобавок, оно стремится обезопасить себя от этой памяти, другими словами, предает её забвению. В этом нет ничего случайного или удивительного. Вопреки обманчивому впечатлению, на деле довольно сложно поднять архив, стоящий за этим понятием. В силу целого ряда существенных причин его сложно определить и истолковать через документ, который оно предоставляет нам. Таким документом оказывается слово, именующее это понятие, «архив». Последнее — как небезосновательно можно подумать, — отсылает к ἄρχω в физическом, историческом или онтологическом смысле, отсылает к лежащему у истоков, первому, начальному, первородному, другими словами, — к началу. Как и латинские archivum и archuim, смысл слова «архив», его единственный смысл, приходит к нему из греческого: прежде всего речь идёт о доме, жилище, месте проживания, месте заседания верховных магистратов, архонтов, которые начальствуют. За гражданами, располагающими политической властью и воплощающими её, признаётся право издавать закон и быть его представителем. В результате общественно признанного авторитета архонтов, официальные документы хранятся именно у них, в месте, коим выступает их дом (частный, семейный или чиновничий). Таким образом, архонты оказываются их хранителями. Документы, отданные на хранение этим людям, изъявляют закон: они напоминают о законе и призывают к нему. Чтобы хранить их подобным образом, требуются хранитель и местоположение, находящиеся в юрисдикции этого «изъявления закона». Тем не менее, даже находясь под охраной или подвергаясь определённому толкованию, архивы не могут обойтись без носителя и местоположения.
Через такое одомашнивание или прописку и обретают место архивы. Жилище, то самое место, где архивы находят свой надёжный приют, отмечает институциональный переход от частного к общественному, что не означает, будто в результате этого произойдёт переход от тайны к не-тайне (что имело место, когда дом, последний дом семейства Фрейд, стал музеем: переход от одной институции к другой). За счёт подобного статуса, документы, не с необходимостью письменные [qui ne sont pas toujours des écritures discursives], хранятся и классифицируются в качестве архива на основании занятия ими исключительного места [topologie privilégiée]. Они обживают то особое и избранное место, где закон и исключение пересекаются в исключительном праве. По причинам, которые станут яснее немного позже, я настаиваю на идее, что на пересечении топологического и номологического, места и закона, носителя и власти, сцена одомашнивания архива становится одновременно видимой и невидимой. Каждая из этих причин восходит к топо-номологическому, к начальственному процессу одомашнивания архивов, к начальственной или даже патриархальной истине, без которой никакой архив не был бы сформирован и не появился как таковой. Однако он появляется, чтобы обрести укрытие и тотчас исчезнуть. Эта функция не просто требует, чтобы архив где-то размещался и находился в распоряжении тех, кто толкует его. Необходимо, чтобы начальственная сила, которая объединяет такие функции, как унификация, распознание и классификация, сочеталась с тем, что мы называем consignation. Под consignation понимается не просто ходовой смысл этого слова: присвоение места жительства или сдача на хранение, в свою очередь предполагающие место и носитель, но также со[con]-подписание[signer], со-означивание, собирающее воедино множество знаков. Таким образом, речь идёт не только о традиционном consignatio (письменное доказательство), но о штуке, которую предполагает это consignatio. Consignation собирает в единый корпус, объединяет элементы в систему и придает им одновременный характер, за счёт чего они выражают единство в некоем идеальном очертании. В архиве не место для абсолютной разобщенности, разнородности или тайны, которая поставила бы особняком или абсолютным образом изолировала некий элемент архива. Начальнический принцип архива — принцип со-подписания, со-означивания, другими словами, объединения.
