Выручай-комната.
Он пошёл в восточное крыло восьмого этажа. Когда Уизли подошёл к пустой стене напротив гобелена с изображением Барнабаса Безумного, пытающегося научить троллей балету, дверь появилась перед ним сама.
Внутри было не так, как в прошлый раз. Это была уже не комната отдыха, не склад ненужных вещей, не тренировочный зал. Это оказалось пустое помещение с голыми каменными стенами, тусклым светом от пары свечей и одним-единственным окном, за которым была все та же пустота.
Джордж сидел на полу, скрестив ноги, и смотрел в пустоту. Не на стены, не в окно. А именно в пустоту, куда-то туда, за грань видимости человеческих глаз. Его лицо было бледным, под глазами появились насыщенные синяки от недостатка сна и постоянного стресса, а губы потрескались, будто он не пил несколько дней, хотя прошло всего пару часов.
Его руки покрывали чёрные линии. Тонкие, изящные. Они тянулись от пальцев до локтей, обвивали запястья, поднимались выше, теряясь под рукавами мантии. Некоторые были прямыми, некоторые вились, как плющ, но все они были одинаково чёрными, одинаково идеальными, одинаково ненастоящими и моргающими.
Рон сел рядом. Пол оказался холодным, каменным. Он почувствовал обжигающий холод даже через штаны, но не пошевелился.
— Ты слышал его? — тихо спросил Рон, почти шёпотом.
Джордж медленно кивнул, не глядя на брата.
— Он сказал, что мы — ошибка. — Уизли громко взглотнул и сделал небольшую паузу, будто набирался смелости, чтобы сказать это вслух.
— Он сказал, что нас нужно исправить.
Джордж поднял голову. В его глазах была усталость — такая глубокая, такая тяжёлая, какой Рон никогда не видел ни у кого. Она не казалась человеческой. Это была усталость того, кто видел слишком много. Или того, кто помнил слишком долго.
— Это не просто глюки, Рон, — сказал Джордж тихо, но очень отчётливо. — Это система. Кто-то или что-то управляет реальностью. Каждый звук, каждый вздох, каждый удар сердца — всё это программа. А мы — те, кто видит сбои. Потому что мы помним то, что должно было исчезнуть.
— Что мы помним? — горло веснушчатого пересохло окончательно, а страх смешался с недоумением.
Джордж посмотрел на него тяжёлым, почти болезненным взглядом, таким, от которого хотелось отвернуться. Но Рон заставил себя смотреть.
— Фреда, — сказал Джордж. — Нашего брата. Ты помнишь его?
Фред.
Рон закрыл глаза. Имя было знакомым. Оно грело где-то внутри — в груди, в том месте, где живут самые тёплые воспоминания. Оно пахло чем-то родным, домашним. Может быть, выпечкой, которую печёт мама. Или дымом от костра во дворе «Норы». Но когда он попытался представить лицо, перед глазами была только рябь. Размытое пятно. Он знал, что там должно быть что-то важное. Кто-то важный. Но мозг отказывался складывать картинку.
— Я… не знаю, — протянул Рон, а голос его дрогнул. — Я помню имя. Но не помню, кому оно принадлежит.
Он открыл глаза. Джордж смотрел на него не мигая.
— Этого достаточно, — сказал Джордж. — Пока достаточно.
Он протянул руку. На ладони у него лежала старая шахматная фигура — конь. Вырезанный вручную из тёмного дерева, потёртый, с едва заметной трещиной на гриве. Таким фигурам было много лет. Может, десять. Может, больше.
— Это его, — сказал Джордж. — Он подарил его, когда тебе было шесть лет. Вы играли в шахматы на полу в гостиной, а он проиграл и сказал, что отдаёт тебе самого красивого коня, потому что ты заслужил.
Рон слушал. Слова падали на него, как капли дождя. Такие же холодные, тяжёлые и неожиданные.
— Ты не помнишь, — продолжал Джордж. — Но твои руки помнят. Ты всё ещё крутишь эту фигуру, когда волнуешься. Когда нервничаешь. Когда сдаёшь экзамены.
Рон посмотрел на свои руки. Он не замечал этого раньше, но сейчас, когда Джордж сказал, он вдруг понял, что его пальцы сжимали в кармане что-то маленькое, твёрдое, тёплое от собственного тепла. Он медленно достал.
Конь.
Точно такой же. Тот же потёртый край, та же трещина на гриве, та же тёмная, почти чёрная древесина, отполированная сотнями прикосновений.
— Откуда он у меня? — прошептал Рон.
