В декабре 1983-го на Игналинской атомной станции, при пробном пуске первого блока, инженеры заметили штуку: кнопка АЗ-5, которой реактор глушат, в определённых режимах реактор как раз разгоняла. В 1984-м письмо разошлось по всем блокам этого типа — дефект признать, стержни СУЗ переделать, а пока не переделали — ужесточить регламент. Не переделали ни на одном. Регламент ужесточили, но без объяснений, потому что объяснять значило признать дефект перед людьми, которые с этим реактором каждую смену работают, а это было бы… неудобно. Дятлов в мемуарах честно пишет, что про дефект к ночи аварии не знал, — а был он, на минуточку, замом главного инженера по эксплуатации. Через два года после письма он даст указание нажать ту самую кнопку.
Та же логика, в те же годы — кровля машинного зала. По советским нормам должна быть негорючей, но нужного материала советская химия серийно не выпускала, а закупать его в ГДР или Чехословакии значило признать, что суверенная атомная программа в чём-то от соцлагеря зависит, чего политически делать не хотелось. Получили разрешение отступить от норм, залили битумом и поехали дальше — и часть смертельных доз была получена именно на этой кровле.
What is the cost of lies, спрашивает Легасов в первой серии от HBO — и сериал отвечает: дорого, виновата система, безликая партийная вертикаль (Дятлов там, конечно, самодур и Брюханов трус, но это всё попутно). Только японская атомная отрасль до 2011-го считалась мировым эталоном именно за прямо противоположное — за инженерную дисциплину и культуру качества — и тем не менее прошла через Токаймуру, Мондзю и Михаму с ровно той же подкладкой: годами обходимый регламент, скрытые отчёты, непроверенные узлы. Парламентская комиссия после Фукусимы спокойно зафиксировала формулу «авария, сделанная в Японии», имея в виду, что авария там вышла культурная, а не природная.
Бывают и обратные примеры — канонический случай это американский ядерный авианосец, на котором палубные операции (десятки взлётов и посадок в час, ночью, в шторм, с боевым оружием на борту) за десятилетия дают катастроф буквально единицы. После пожара на Forrestal в 67-м, в котором сгорели сто тридцать четыре человека, ВМС США перестроили палубную культуру под одно правило: в кризисе формальная иерархия временно отключается, и решает тот, кто прямо сейчас лучше всех понимает обстановку, — матрос-сигнальщик может отменить взлёт, только что согласованный командиром авиакрыла, и ему за это вообще ничего не будет. Но за этот переключатель платят целиком — военной муштрой как образом жизни, замкнутостью, правом государства распоряжаться жизнью человека, — и в гражданскую систему его пока никто не пересадил.
Отрицая, что реактор может быть разрушен, Брюханов делал ровно то, за что его двадцать пять лет повышали; беда лишь в том, что в редчайшем случае, когда регламент перестаёт описывать реальность, человек, прошедший такой отбор, и реальность видеть тоже разучивается. Заменить его «правильным» директором нельзя — он просто не смог бы поддерживать штатный режим работы.
Так вопрос Легасова получает ответ, которого сериалу не хватило: лгали не лжецы. Лгали конструкторы, честно написавшие письмо о дефекте; министерство, честно ужесточившее регламент без объяснений; директор, честно доложивший наверх ровно то, что предписывала ему логика административного работника. Каждый шаг — добросовестный, в сумме складывающийся в ложь такого масштаба, что её хватило на сорок лет последствий.
