Много разнообразных загадок подкидывает нам русская жизнь! Одна из них — загадка так называемой "атомизации общества". Все знают этот термин, пользуются им обычно как ругательством, а определяют — апофатически.
Что нам вообще твердо известно? Нам известно, что Русь исторически славится очень низкими уровнями обобщенного и межличностного доверия. Это означает, что мы тут в массе своей не склонны к солидарному действию, если это действие подразумевает выстраивание отношений с незнакомцами. Речь идет о чем угодно совместном: скинуться, чтобы заасфальтировать дорогу к дачному кооперативу, решить, какой домофон будем ставить в подъезде, объединиться, чтобы стать политической силой и т.п. Волонтеры вызывают у нас слезы умиления ровно потому, что мы не привыкли к бескорыстному поведению за пределами семейных объединений.
Что нам известно еще? Еще мы знаем, что "доверие" — это операнд из языка западной социологии, в рамках которого с какого-то момента стало принято считать, что благополучие и развитие это просто другие названия для феномена экономического процветания, которое, в свою очередь, невозможно без рационального целеполагания, распространяющегося на длительные отрезки времени, гражданской активности и солидарного действия, построенного на готовности взаимодействовать с незнакомцами (сиречь — доверии). Именно потому, что этот нарратив стал доминирующим и выдает себя за здравый смысл, из каждого утюга доносится свист, причем на одной ноте: сообщества это хорошо, коллективное действие это замечательно, инвестиционное мышление применительно к собственной частной и публичной жизни — это очень чудесно. Может быть оно и так, однако все эти социальные формы в нашем настоящем присутствуют скорее в виде неловких артефактов социальной инженерии, чем чего-то органического. Вызывают подозрение. Не приживаются.
Говорили вчера с коллегой, которая управляет системным благотворительным фондом. Этот фонд подключил Округление от Яндекса — идеальную технологию по сбору пожертвований, рассчитанную как раз на такое атомизированное общество, как у нас за окном: она дает возможность "массовому донору" в чем-то участвовать, но ни во что не вовлекаться: не надо никуда ходить ногами, ни с кем не надо разговаривать, делать какие-то дела и таг далее. Два рубля с покупки не жалко, куда-то они там идут, оператор разберётся. Казалось бы — коллеге надо радоваться, ведь это серьезный кэшфлоу. Но ее радость была омрачена — технология закрепляет отсутствие солидарности, эксплуатируя разобщенность; жертвователь не вовлекается эмоционально; его поведение — это поведение человека, который нашел лучший способ что-то делать, ничего не делая.
Это я все к чему. Это я все к тому, что было бы неплохо, наконец, подойти к вопросу атомизации катафатически — то есть через набор утвердительных высказываний. Она везде, и она работает как несущая конструкция чего-то, что можно было бы старомодно назвать обществом. Пронизывает — как невидимые волны радио — все действия, которые мы совершаем, все коммуникации, которые мы выстраиваем, и все отношения, в которые вступаем. Пора, может быть, узнать, кто вообще придумал этот термин (Бенедикт Рут? Маргарет Мид?), как развивалась полемика вокруг него, что стоит за ним на практике?
Чего не хочется? Не хочется расслабленных академических разговоров, публичных экспертных встреч, круглых столов, созвонов в зуме и прочей чепухи. Хочется найти стейкхолдера, который не уверен, что понимает, "как все устроено на самом деле". И — главное, имеет прагматичный запрос на изменения, а также храбрость, чтобы их принять. Если это будет, то сработаемся. Пишите на адрес редакции.
