Она подарила колокол.
Когда открывался Гоголь-центр, Зоя Борисовна Богуславская приехала заранее, ещё до открытия театра, и вместе с цветами привезла мне в подарок огромную корабельную рынду. Как и полагается таким подаркам, рында была окружена какими-то легендами — я уже не помню, настоящими или придуманными самой Зоей Борисовной. Но главное было не это. Главное — звук. Оглушительный, резкий, почти неприятный, звук, мгновенно заполнявший всё пространство театрального фойе.
Почему ей пришло в голову подарить именно рынду — загадка. Но факт остаётся фактом: все годы существования Гоголь-центра каждый спектакль начинался с колокола Богуславской. Театр жил и существовал словно с её громкого благословения. Новый театр она сразу приметила и на премьеры приходила почти всегда. Всегда — первый ряд. Всегда — огромный букет цветов.
У нас с Зоей Борисовной была долгая и увлекательная история взаимоотношений — почти жизнь-роман. Она подпускала меня к себе довольно близко, но чаще всего — для того, чтобы я сам мог выговориться. А она давала удивительно точные человеческие советы.
Она не любила, когда я приезжал к ней с кем-то. Любила, чтобы я был один. Ей было комфортно наедине со мной. Она часто повторяла истории, которые я уже слышал, но каким-то удивительным образом каждый раз выуживала из меня что-то новое — рассказы про меня сегодняшнего, про мои проблемы, сомнения, страхи. И как-то легко - одним точным словом - с ними расправлялась.
Такой у меня был великий психоаналитик — Зоя Борисовна Богуславская.
Одно из первых сильных воспоминаний связано с тем, как Зоя Борисовна привела уже почти не говорившего и едва ходившего Андрея Андреевича Вознесенского в Политехнический музей. Тогда я придумал восстановить поэтические вечера шестидесятых — те самые вечера в Политехническом. Проект «Платформа» делал большое публичное театрально-поэтическое событие, и невозможно было представить его без единственного живого тогда участника той эпохи — Вознесенского.
Он был уже очень плох после нескольких инсультов. Но Зоя Борисовна сказала: «Мы обязательно придём».
И они пришли.
Это казалось немыслимым. Но в назначенный час Зоя Борисовна буквально ввела Андрея Андреевича под руку в главную аудиторию Политехнического. Он был на сцене — и даже читал стихи. Точнее, произносил какие-то звуки, которые одна только Зоя Борисовна умела безошибочно расшифровывать. И это, надо сказать, была поэзия высшей вознесенской пробы.
Зоя Борисовна была наделена невероятной способностью любить — сильно, глубоко, по-настоящему. Она любила Вознесенского, любила искусство Слова, яркую поэзию, сильную литературу, любила талант как таковой. И сякий раз, когда замечала что то ценное в поле своего зрения, тут же выделяла, приближала и поддерживала. Она придумала самую престижную российскую премию в области искусства, премию «Триумф», а потом премию «Парабола»...
Она много рассказывала мне о своей жизни с Андреем Андреевичем, о шестидесятых. Тогда я собирал материалы о поэтах-шестидесятниках, о движении СМОГ, о Лёне Губанове, и её рассказы были для меня бесценны. Она сумел перенести в новое время "дикого капитализма" лучшие настройки творческой советской интеллигенции: внимание к ярким событиям, остроту ума, живость воспоминаний, культуру памяти. Инакость - инакомыслие и инакочувствование. Презрение к официозу. Бесстрашие в поддержке гонимого. Кому, как не ей, вдове Вознесенского, не знать и не помнить, что такое быть гонимым.
Память вообще была её особым даром. Для людей её поколения память — почти нравственная обязанность: передавать альтернативную историю следующим поколениям.Она рассказывала о Лиле Брик или Высоцком так, будто они виделись только что.
Зоя Борисовна прожила много эпох и знала, что все эти правители кончатся, а память останется. Собственно, все ее книги — это и есть форма памяти. Зоя знала огромное количество стихотворений наизусть. Могла читать Вознесенского бесконечно по любому случаю и поводу. Просто все стихи Андрея Андреевича были у неё в голове, но, видимо, не только его.
