Времени на сборы не существовало. Мир сузился до расстояния вытянутой руки. Очередная взрывная волна накрыла позиции, когда Реддл, припав к самой земле, попытался отползти в сторону более глубокой траншеи. Не получилось. Он успел стащить каску у Лаки. Теперь этот кусок холодного металла был единственным, что отделяло его голову от осколков и комьев вздыбленной земли. Сверху, по стальному куполу, с сухим, мерзким стуком барабанила грязь. Звук был таким отчетливым, словно кто-то наверху методично заколачивал гвозди в его гроб.
Перед глазами, застыв как на старой фотографии, стоял образ другого солдата, Лаки, этого наглого, вечно улыбающегося американца, который всего пару минут назад рассуждал о коровах и женщинах. Куда он делся? Вряд-ли он жив? Реддлу было всё равно, и в то же время этот образ жег его изнутри. Он прикусил губу до крови, чувствуя во рту металлический привкус, и сжал челюсти так, что зубы едва не крошились. Только бы не задрожать. Только бы не выдать ту нечеловеческую слабость, которая сейчас пыталась парализовать его тело.
Он вжимался в грязь всё глубже, стараясь слиться с ней, стать частью этой равнодушной почвы. Вокруг него реальность окончательно превратилась в адский кошмар: в небе расцветали огненные цветы артиллерии, в темноте мелькали тени бегущих людей, чьи жизни стоили не дороже тех консервов, что они ели на ужин. Это была симфония распада. Командир что-то кричал, указывая в пустоту, солдаты падали, не успев сделать и шага, а Том лежал в грязи, накрытый чужой каской, и слушал, как рушится мир, в котором ему так и не дали возможности повзрослеть.
На него отбросило что-то из-за взрыва гранаты, рядом с трупом. Скорее всего, это был сам труп товарища. Тяжесть мертвого Лаки стала для солдата новой, удушливой реальностью. Тело, которое еще несколько минут назад источало запах несвежих консервов и глупых шуток, теперь превратилось в бесформенный щит, пахнущий медью и остывающей плотью. Мимо, едва не задевая их, прошли двое. Немецкая, отрывистая и лающая речь прорезала грохот боя. Один из солдат лениво пнул нижнего по сапогу и, не останавливаясь, выпустил очередь куда-то вперед, в темноту.
Огненные стрелы пуль чертили в небе бессмысленные узоры и гасли, как и человеческие голоса в этом бесконечном хаосе. Пуля, пущенная наугад, вошла в спину Лаки, не задев Тома. Было в этом нечто абсурдное, товарищ продолжал защищать его даже после смерти, словно это было его единственным предназначением.
Реддл лежал неподвижно, стараясь не дышать. Через него перешагивали, его не замечали, принимая за очередную груду тряпья. Вокруг пульсировал живой кошмар: крики, визг, стоны пленных, которые пытались забиться в углы своих временных тюрем, надеясь, что смерть пройдет мимо. Кто-то рывком перехватил его автомат. Парень не шелохнулся. На войне оружие обладает большей ценностью, чем человек. Логика мародеров проста, если двое лежат неподвижно, значит, ружье им больше не пригодится. В этой мысли не было злобы, только голый, животный прагматизм.
– Мама, мама, мама...
В воздухе дрожали детские крики. На войне всегда вспоминают тех, кто привел тебя в этот мир, когда этот самый мир пытается тебя уничтожить. Численность врагов казалась бесконечной, они проходили мимо, их сапоги мелькали перед глазами Тома. Казалось, невидимость – это его единственное спасение. К лучшему ли это было? Солдат не знал.
Внезапно тишину внутри его сознания прорезал крик той самой француженки. Том ненавидел геройствовать. Мысль о том, чтобы быть спасателем, вызывала у него почти физическое отвращение. Но когда последний из группы солдат перешагнул через него, брюнет, движимый каким-то темным, неосознанным импульсом, вытащил нож из-за пояса Лаки.
