Сталь звякнула о гранит, и этот звук, резкий и чистый, еще долго вибрировал в затхлом воздухе подвала. Нож замер у её ног. Густая, почти черная в полумраке кровь лениво стекала с лезвия, расползаясь по камню уродливой кляксой.
— Молодец, дочка. С каждым разом движения всё четче.
Низкий мужской голос обволакивал, пробираясь под кожу, глубже в сознание. В нем слышалась гордость, от которой во рту оставался липкий, тошнотворный привкус чего-то испорченного. Грязного. Рука отца тяжело легла ей на плечо, и Гермиона не вздрогнула — она просто задеревенела, превращаясь в статую.
А затем мир переместился.
Сырая тяжесть подвала, пропитанного запахом железа и страха, мгновенно растворилась. На смену ей пришла ослепительная, почти болезненная белизна. Стены кабинета, выкрашенные в мягкий жемчужный цвет, казались слишком яркими. Здесь пахло лавандой и дорогим пергаментом. Звенящую тишину, поселившуюся в голове девочки после криков, мягко разрезал женский голос — паточно-сладкий, успокаивающий.
— Скажи мне, что ты чувствуешь сейчас, Гермиона?
Девушка не поднимала глаз. Она смотрела на свои ладони. Ей казалось, что под ногтями всё еще запеклась чужая кровь, хотя руки были начисто вымыты. В ушах всё еще стоял тот последний крик — высокий, надрывный, лопающийся, как натянутая струна. Он пульсировал в висках, мешая дышать.
— Гермиона, посмотри на меня.
Девушка медленно подняла голову. В её карих глазах не было ни слез, ни страха — только выжженная пустыня. Слёзы закончились много месяцев назад, высохли под ледяным взглядом отца. Облизнув пересохшие, потрескавшиеся губы, она заставила себя сглотнуть комок, стоявший в горле.
— Я ничего не чувствую, мадам Эбби, — голос прозвучал тихо, бесцветно, словно шелест сухой листвы.
Женщина за столом тепло улыбнулась. Эта улыбка была безупречной, как и её накрахмаленный воротничок.
— Прекрасно, милая. Это именно то, к чему мы стремились.
Мадам Эбби наклонилась чуть вперед, и её голос стал доверительным:
— Пойми, то, что произошло — это акт справедливости. Тот человек совершил ужасный поступок. Он предал доверие твоей семьи, он был угрозой. Ты не причинила зла, Гермиона. Ты просто.. восстановила равновесие. Ты наказала его, и это совершенно нормально. Так устроен мир: сильные несут ответственность за порядок. Понимаешь?
Девушка послушно кивнула. Мир мадам Эбби был простым и логичным. В нем не было места жалости, только «целесообразность».
— Вот и умница. Сейчас я дам тебе кусочек шоколада, и ты сможешь идти. На сегодня занятия окончены, ты свободна.
Снова кивок. Механический, заученный.
Зажав в кулаке плитку дорогого шоколада, Гермиона вышла в коридор. Отец ждал её, прислонившись к стене. Его острый, оценивающий взгляд просканировал лицо дочери. Увидев на нем привычную маску безразличия, он удовлетворенно хмыкнул, едва заметно кивнул и, не сказав ни слова, зашел в кабинет к мадам Эбби. О чем они говорили за закрытой дверью — о её успехах или о «следующих этапах» — Гермиона не знала. И, что важнее, не хотела знать.
Она медленно шла по коридорам их огромного дома, который казался ей склепом, обтянутым бархатом. Когда она проходила мимо кухни, до неё донесся уютный, домашний аромат выпечки.
— Гермиона, милая, это ты?
Голос матери был теплым, как кашемировый плед.
— Зайди на минутку, я купила твои любимые пирожные с малиной. Давай выпьем чаю?
Гермиона остановилась в дверях. Мать улыбалась ей — искренне, нежно. Она была единственным человеком в этом доме, который любил её. Но эта любовь была бессильной. Мать любила отца больше, чем собственную дочь. Она предпочитала не замечать синяков на душе дочери, не слышать звуков из подвала, не задавать вопросов. Она была соучастницей, выбравшей уютное неведение вместо побега из этого ада.
— Нет, мам, спасибо. Я не голодна, — произнесла Гермиона, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Она развернулась и почти бегом бросилась к лестнице, ведущей в её комнату. Ей нужно было одиночество. Ей нужно было смыть с себя этот день.
