Пастораль: умереть в деревне | Pastoral: To Die in the Country
реж. Сюдзи Тераяма
1974 г.
В небольшой японской деревне мать чинит настенные часы, которые отбивают каждую секунду, и не позволяет сыну носить наручные. Время принадлежит ей. В семьях протирают до блеска портреты предков, во время игры в прятки предки выходят из-за надгробий. Настоящее принадлежит мертвым. Соседи пристально наблюдают, судят, плетут нити судьбы. Они решат, что с тобой станет. На середине кино спохватывается, понимает, что привирает, и, извиняясь, выворачивает себя наизнанку.
Долго думала, как можно писать об этом странно трогательном фильме, не раскрывая его главного разрыва в середине, который придает всему этому сюрреализму осмысленность и узнаваемость. Еще дольше думала, нужна ли вообще такая скрытность. Во всех описаниях и отзывах, в том числе на Letterboxd, главный сюжетный поворот, который задает структуру фильма и проявляет закономерности в мешанине из сюрреалистических образов, выдается нагора.
С одной стороны, если узнать его заранее, то вместо того чтобы позволить фильму самому провести вас от пассивной ностальгии к активному расследованию, вы можете войти в него сразу вооруженные аналитической оптикой и сходу начать возражать, хотя лучше было бы довериться и отдаться, а уже потом испытать полноценное удовольствие от иронии. С другой, получение чертежей здания, прежде чем в него войти, для понимания его мудреной конструкции можно счесть жестом гостеприимства.
Если хотите, как и я, подойти к фильму «вслепую», не читайте дальше.
Я не очень люблю фильмы про сновидения или воспоминания, точнее, я не очень им доверяю: меня не покидает подозрение, что режиссер выдумывает правила по ходу игры, наводит тень на плетень, чтобы в любой момент иметь возможность показать зрителю язык со словами «сам дурак». Это начинает напоминать нанизывание интересностей не ради донесения мысли, а for shits and giggles. Ты всегда находишься вовне и наблюдаешь за чем-то красивым, таинственным и увлекательным, но эмоционально недоступным.
Этот стал исключением.
Сюрреализм и странности тут не произвольные и не пустые, но нанизанные на понятную историю и подчиненные логике психоанализа с максимальным самопогружением. Первая часть — ловушка памяти: юношеская влюбленность, доминирующая мать, отсутствующий отец, неловкие реплики и наблюдения, подозрение, что мир куда больше и разнообразнее, смутное ощущение, что нечто соблазнительное и желанное влечет тебя куда-то — возможно, туда, откуда пришел пестрый и цветастый бродячий цирк.
А потом кулисы падают, и входит режиссер, который все это время пытался вспоминать свое прошлое, а теперь выясняется, что он сфальшивил примерно во всем. Он пытается провести ревизию своей памяти и сделать автобиографию точнее, но трагический парадокс в том, что сам акт ревизии есть новое конструирование, создание еще одной фикции.
Самое интересное здесь то, как он формулирует «в реальном времени», — перед нами не заготовки, а живая мысль, которая спотыкается, вьется, усложняется и ищет. Это не просто фильм внутри фильма, но фильм, который воюет сам с собой. Прошлое противится попыткам переписать себя, убить себя. Оно всегда наврет, и остается только впустить образы оттуда в свое настоящее, чтобы они в нем растворились, и заключить с ним перемирие. В этом Тэраяма неожиданно щедр: память для него — не документ, а вечный черновик, и его можно переписывать, но не победить.
Умирать в деревне не страшно, потому что невозможно.
